Generic selectors
Exact matches only
Поиск по названию
Поиск по контенту
Поиск в книгах
Поиск на страницах
Фильтр по авторам
Александр Александрович Блок
Александр Иванович Куприн
Александр Николаевич Островский
Александр Николаевич Радищев
Александр Сергеевич Грибоедов
Александр Сергеевич Пушкин
Александр Степанович Грин
Алексей Николаевич Толстой
Андрей Платонович Платонов
Антон Павлович Чехов
Афанасий Афанасьевич Фет
Василий Андреевич Жуковский
Виссарион Григорьевич Белинский
Владимир Владимирович Маяковский
Владимир Галактионович Короленко
Владимир Сергеевич Соловьев
Гавриил Романович Державин
Денис Иванович Фонвизин
Дмитрий Васильевич Григорович
Дмитрий Сергеевич Мережковский
Евгений Иванович Замятин
Иван Александрович Гончаров
Иван Алексеевич Бунин
Иван Сергеевич Тургенев
Кондратий Федорович Рылеев
Константин Дмитриевич Бальмонт
Лев Николаевич Толстой
Леонид Николаевич Андреев
Максим Горький
Марина Ивановна Цветаева
Михаил Афанасьевич Булгаков
Михаил Васильевич Ломоносов
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Михаил Михайлович Пришвин
Михаил Юрьевич Лермонтов
Николай Александрович Добролюбов
Николай Алексеевич Некрасов
Николай Васильевич Гоголь
Николай Гаврилович Чернышевский
Николай Михайлович Карамзин
Николай Семенович Лесков
Осип Эмильевич Мандельштам
Сергей Александрович Есенин
Федор Иванович Тютчев
Федор Михайлович Достоевский

Ангелочек

     I

      Временами Сашке хотелось перестать делать то, что называется жизнью: не умываться по утрам холодной водой, в которой плавают тоненькие пластинки льда, не ходить в гимназию, не слушать там, как все его ругают, и не испытывать боли в пояснице и во всем теле, когда мать ставит его на целый вечер на колени. Но так как ему было тринадцать лет и он не знал всех способов, какими люди перестают жить, когда захотят этого, то он продолжал ходить в гимназию и стоять на коленках, и ему казалось, что жизнь никогда не кончится. Пройдет год, и еще год, и еще год, а он будет ходить в гимназию и стоять дома на коленках. И так как Сашка обладал непокорной и смелой душой, то он не мог спокойно отнестись ко злу и мстил жизни. Для этой цели он бил товарищей, грубил начальству, рвал учебники и целый день лгал то учителям, то матери, не лгал он только одному отцу. Когда в драке ему расшибали нос, он нарочно расковыривал его еще больше и орал без слез, но так громко, что все испытывали неприятное ощущение, морщились и затыкали уши. Проорав сколько нужно, он сразу умолкал, показывал язык и рисовал в черновой тетрадке карикатуру на себя, как орет, на надзирателя, заткнувшего уши, и на дрожащего от страха победителя. Вся тетрадка заполнена была карикатурами, и чаще всех повторялась такая: толстая и низенькая женщина била скалкой тонкого, как спичка, мальчика. Внизу крупными и неровными буквами чернела подпись: “Проси прощенья, щенок”,- и ответ: “Не попрошу, хоть тресни”. Перед Рождеством Сашку выгнали из гимназии, и, когда мать стала бить его, он укусил ее за палец. Это дало ему свободу, и он бросил умываться по утрам, бегал целый день с ребятами, и бил их, и боялся одного голода, так как мать перестала совсем кормить его, и только отец прятал для него хлеб и картошку. При этих условиях Сашка находил существование возможным.
      В пятницу, накануне Рождества, Сашка играл с ребятами, пока они не разошлись по домам и не проскрипела ржавым, морозным скрипом калитка за последним из них. Уже темнело, и с поля, куда выходил одним концом глухой переулок, надвигалась серая снежная мгла; в низеньком черном строении, стоявшем поперек улицы, на выезде, зажегся красноватый, немигающий огонек. Мороз усилился, и, когда Сашка проходил в светлом круге, который образовался от зажженного фонаря, он видел медленно реявшие в воздухе маленькие сухие снежинки. Приходилось идти домой.
      – Где полуночничаешь, щенок?- крикнула на него мать, замахнулась кулаком, но не ударила. Рукава у нее были засучены, обнажая белые, толстые руки, и на безбровом, плоском лице выступали капли пота. Когда Сашка проходил мимо нее, он почувствовал знакомый запах водки. Мать почесала в голове толстым указательным пальцем с коротким и грязным ногтем и, так как браниться было некогда, только плюнула и крикнула:
      – Статистики, одно слово!
      Сашка презрительно шморгнул носом и прошел за перегородку, где слышалось тяжелое дыханье отца, Ивана Саввича. Ему всегда было холодно, и он старался согреться, сидя на раскаленной лежанке и подкладывая под себя руки ладонями книзу.
      – Сашка! А тебя Свечниковы на елку звали. Горничная приходила,- прошептал он.
      – Врешь?- спросил с недоверием Сашка.
      – Ей-Богу. Эта ведьма нарочно ничего не говорит, а уж и куртку приготовила.
      – Врешь?- все больше удивлялся Сашка.
      Богачи Свечниковы, определившие его в гимназию, не велели после его исключения показываться к ним. Отец еще раз побожился, и Сашка задумался.
      – Ну-ка подвинься, расселся!- сказал он отцу, прыгая на коротенькую лежанку, и добавил:- А к этим чертям я не пойду. Жирны больно станут, если еще я к ним пойду. “Испорченный мальчик”,- протянул Сашка в нос.- Сами хороши, антипы толсторожие.
      – Ах, Сашка, Сашка!- поежился от холода отец.- Не сносить тебе головы.
      – А ты-то сносил?- грубо возразил Сашка.- Молчал бы уж: бабы боится. Эх, тюря!
      Отец сидел молча и ежился. Слабый свет проникал через широкую щель вверху, где перегородка на четверть не доходила до потолка, и светлым пятном ложился на его высокий лоб, под которым чернели глубокие глазные впадины. Когда-то Иван Саввич сильно пил водку, и тогда жена боялась и ненавидела его. Но, когда он начал харкать кровью и не мог больше пить, стала пить она, постепенно привыкая к водке. И тогда она выместила все, что ей пришлось выстрадать от высокого узкогрудого человека, который говорил непонятные слова, выгонялся за строптивость и пьянство со службы и наводил к себе таких же длинноволосых безобразников и гордецов, как и он сам. В противоположность мужу она здоровела по мере того, как пила, и кулаки ее все тяжелели. Теперь она говорила, что хотела, теперь она водила к себе мужчин и женщин, каких хотела, и громко пела с ними веселые песни. А он лежал за перегородкой, молчаливый, съежившийся от постоянного озноба, и думал о несправедливости и ужасе человеческой жизни. И всем, с кем ни приходилось говорить жене Ивана Саввича, она жаловалась, что нет у нее на свете таких врагов, как муж и сын: оба гордецы и статистики.
      Через час мать говорила Сашке:
      – А я тебе говорю, что ты пойдешь! – И при каждом слове Феоктиста Петровна ударяла кулаком по столу, на котором вымытые стаканы прыгали и звякали друг о друга.
      – А я тебе говорю, что не пойду, – хладнокровно отвечал Сашка, и углы губ его подергивались от желания оскалить зубы. В гимназии за эту привычку его звали волчонком.
      – Изобью я тебя, ох, как изобью! – кричала мать.
      – Что же, избей!
      Феоктиста Петровна знала, что бить сына, который стал кусаться, она уже не может, а если выгнать на улицу, то он отправится шататься и скорей замерзнет, чем пойдет к Свечниковым; поэтому она прибегла к авторитету мужа.
      – А еще отец называется: не может мать от оскорблений оберечь.
      – Правда, Сашка, ступай, что ломаешься?- отозвался тот с лежанки.- Они, может быть, опять тебя устроят. Они люди добрые.
      Сашка оскорбительно усмехнулся. Отец давно, до Сашкина еще рождения, был учителем у Свечниковых и с тех пор думал, что они самые хорошие люди. Тогда он еще служил в земской статистике и ничего не пил. Разошелся он с ними после того, как женился на забеременевшей от него дочери квартирной хозяйки, стал пить и опустился до такой степени, что его, пьяного, поднимали на улице и отвозили в участок. Но Свечниковы продолжали помогать ему деньгами, и Феоктиста Петровна, хотя ненавидела их, как книги и все, что связывалось с прошлым ее мужа, дорожила знакомством и хвалилась им.
      – Может быть, и мне что-нибудь с елки принесешь,- продолжал отец.
      Он хитрил,- Сашка понимал это и презирал отца за слабость и ложь, но ему действительно захотелось что-нибудь принести больному и жалкому человеку. Он давно уже сидит без хорошего табаку.
      – Ну, ладно!- буркнул он.- Давай, что ли, куртку. Пуговицы пришила? А то ведь я тебя знаю!